Мой путь ко Христу - личное свидетельство Николая Водневского: Глава 5

6 сентября, 2008 года

…С души моей совлечены покровы.

24 февраля 1946 года Бог еще раз привел меня на суд. Был серый неприглядный день. Холодный ветер пронизывал верхнюю одежду насквозь. Мокрый снег падал за шею и холодными каплями стекал по спине. Я стоял с поднятыми руками, как преступник, осужденный на смертную казнь. И я был не один. На лицах сотен людей можно было читать отчаяние, ужас и обреченность на смерть. Нас охраняла специальная команда первой христианской дивизии. От солдат несло перегаром. В этот день исполнились мои тяжелые предчувствия. Я увидел себя снова виновным не перед людьми, за что меня хотели отдать на смерть, а перед Богом.

Вот они, суды Божьи! Воистину, они справедливы!

Но еще оставалась надежда на милосердие Божие, вера в Его всемогущество. И я начал усердно молиться. Не знаю почему я повторял несколько раз молитву Ефрема Сирина:
“Господи, Владык живота моего…”

Потом я почувствовал, что эта молитва не отражает моих переживаний. Я искал иных слов и они пришли в молитве мытаревой:
“Боже, будь милостив ко мне, грешному.”
Проходили страшные минуты, отмеченные поэтом словами:

Из вскрытого горла текущая кровь
Кричит безглагольной струею,
И снятый с петли, возвращается вновь
К веревке, что манит петлею.

День подходил к концу и тогда пришел ответ на мою молитву. Я получил возможность еще жить и с тех пор я эту жизнь называю сверхурочной жизнью. На следующий день я лежал в госпитале и вспоминал страшные минуты вчерашней трагедии. Сердце переполнялось благодарностью к Богу. Как милостив Он! Как велик Он в Своей любви!
Но впереди еще было много трудностей и лишений прежде, чем я увидел себя в относительной безопасности.

В госпиталь приходил католический монах-немец. Ему одному было дозволено посещать меня и других страдальцев за родной народ. Монах принес мне медальон для ношения на груди, как “верный паспорт” для входа в Царство Небесное. Он несколько раз обращал мое внимание, что этот медальон был освящен в самом Ватикане.
Через несколько дней я призвал православного священника, отца Г. и исповедавшись у него, принял и исполнил Таинство Причащения.
Но исповедание и Таинство принесли мне лишь временное облегчение.

Внешне я как будто готов был встретить смерть, но душа все еще не имела полного мира и прощения “всем и вся”.
Прощение грехов, объявленное священником после моей исповеди, не принесло мне полной радости. Я чувствовал, что Бог, как справедливый судья, за мое непослушание вынесет мне тяжелый приговор.

Однако через несколько дней Бог открыл снова свою милость и снял с меня карающую руку. В первое же воскресенье я пошел в церковь, чтобы возблагодарить за это Бога. Я ставил перед “святыми угодниками” свечи, купленные за последние гроши. Еще раз я обещал Богу постоянно читать Библию и молиться, как будто не я, а Бог имеет в этом нужду. И на этот раз я остался верен своим обещаниям. Но, оставаясь верным этим обещаниям, я оставался верен и “злому гостю”, который продолжал жить в союзе со мной, стараясь овладеть моими желаниями, мыслями, чувствами.

Я читал духовную литературу, которой располагал православный дом “Милосердный Самарянин” в городе М. Я начал придерживаться наставлений отцов церкви и русских подвижников благочестия, как Святитель Феофан Вышинский, Затворник. Для примера, вот некоторые из его советов:

“Раза два становись до обеда, раза два после обеда, всякий раз творя сто молитв Иисусовых с поклонами. …Молитву Иисусову повторяйте пять-десять раз и более. А то 33 раза по числу лет пребывания Господа на земле… Когда язык навыкнет, оно все будет читаться само собою. Или прямо возьми 24 молитовки Златоустовы”. (О молитве Иисусовой Святителя Феофана. Изд. Мюнхен 1947. Стр. 6-7,11).

Я следовал этим советам и повторял молитвы, стоя на коленях, а иногда ложился на пол, повторяя молитвы с еще большим усердием. Но после этих молитв я часто впадал в уныние и даже сомнение; но я делал все возможное, чтобы остаться верным своему обещанию.
Через два с половиной года Господь мне открыл, что можно часто читать Евангелие, можно молиться и все же оставаться погибшим человеком. Господу не нужны наши молитвы. Он желает наше сердце.

Помню, как в Великую Субботу, перед праздником Воскресения Христова я постился. Вечером я пошел в церковь святителя Николая, что находилась в другом конце города. Кулич, несколько яичек и кусок ветчины я взял с собой для освящения.

Церковь была переполнена. В обычные дни пустая, на сей раз она не вмещала людей. Люди толпились во дворе. Я нашел место, куда доносились звуки чудных пасхальных песнопений в исполнении церковного хора. Я слушал, думал и вспоминал. Совесть осуждала мою постыдную и недостойную христианина жизнь. Я чувствовал по-прежнему на душе тяжелый камень и не знал, как от него избавиться. Слезы невольно заполняли мои глаза.
Через щель боковой двери я видел хор. Все были празднично одеты. На раскрашенных лицах поющих женщин разливалась улыбка. В промежутках между пешем одни переговаривались, другие сдержанно смеялись. Но вот священник произнес:

“Твоя от Твоих, Тебе приносяще, о всех и за вся…”

Регент взмахнул палочкой и хор запел: “Тебе поем, Тебе благословим…” Но здесь тенор оборвал свой голос и вывел фальшивую ноту. Нервное лицо регента покрылось ужасом и злобой, что вызвало смех не поющей партии. На лицах многих певчих была заметна явная насмешка над несчастным тенором. Некоторые перемаргивались глазами. Я увидел, что певчие совершенно не переживают того, о чем поют. Их пение зовет к небу и вызывает на глазах слезы, мысли же их находятся в русле земной греховной жизни. И от этого на сердце становилось еще тяжелее.
Во время крестного хода вокруг храма все запели тропарь: “Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав.” И здесь я увидел другую категорию людей - поющих и плачущих. Плакал и я, сам не зная почему. Плакал и пел: “Воскресение Твое, Христе Спасе…” Хотелось глубже понять и достойнее оценить это близкое и дорогое имя Спасе.

Рядом со мною шел религиозный человек, талантливый доктор В. В суровые дни войны я вместе с ним пережил немало трудностей. Он же был и крестным отцом моего сына.
Когда мы в конце длинной очереди подошли ко кресту, чтобы “приложиться”, уже начинало светать. Повсюду раздавалось: Христос Воскресе! Воистину Воскрес!..
“Приглашаю ко мне. Вместе разговеемся”, обращаясь ко мне предложил доктор В. Он жил на втором этаже дома где помещалась церковь. В. убедил меня остаться у него, пока начнется движение трамваев. Мы поднялись наверх. Здесь же была комната настоятеля прихода и квартиры некоторых других церковнослужителей. Когда мы вошли в комнату, стол был уже накрыт. На середине стола стояла бутылка водки. Мы приветствовали друг друга с праздником Воскресения Христова, и приняли освященное яичко и пасху, как установленный традиционный обряд. По коридору беспокойно расхаживали люди. Доктор вышел из-за стола и закрыл на крючок двери.

“Вы, наверно, забыли, что мы живем не в советском союзе?” спросил я доктора.
“Нет, дело в том, что к нам может прийти незваный гость, отец X. Обонянию этого человека может позавидовать каждый.”
И здесь доктор добавил: “Я давал отцу X. совет: не пить с вечера, а теперь после службы было бы как раз кстати.”

“Как?” удивленно воскликнул я. Во рту остался не пережеванным кусок ветчины. “Разве отец X. перед службой позволил себе пить водку? Разве он не постился?”
Доктор увидел, что о сем следовало бы молчать, но теперь было уже поздно. Он старался поправить свою ошибку.

“Отец X. не придает этому особого значения,” ответил он.

“Значит, эти руки, к которым я благоговейно приложился, целуя крест, недавно держали рюмку с дьявольским лекарством?”
Я опустил руки. Исчезло праздничное настроение.

Доктор, заметив мое негодование, пытался успокоить:
“Чему ты, друг, удивляешься? Мне это с детства известно. Для многих священников служба в церкви, как бухгалтеру на счетах щелкать.” Когда он увидел, что я не успокаиваюсь, добавил: “Каждый баран за свою ногу будет подвешен. Так Бог поступит и с людьми. Перед Ним каждый за себя ответит. Ты ведь приходил молиться не священнику, а Богу и что тебе до того, что священник перед службой малость клюкнул? Может быть это для голоса положено…”
Доктор В. поставил передо мной рюмку.

“Не забудь, мы - русские, должны быть верны православному обычаю.”

Я заметил, что принятия алкоголя считаю грехом.

“А где это написано? А разве в Кане Галилейской Христос не претворил воду в вино?” На сей вопрос я не мог ответить.
“А лучше”, продолжал доктор: “подойти к этому вопросу с медицинской точки зрения. Водка - хорошее дезинфицирующее средство. В водке несомненный вред, когда ее употребляют сверх меры.”

Я уже не раз решал не пить водку. Но и на сей раз я не устоял, особенно после того, когда доктор заявил, что он не будет знать меня, как друга, если откажусь от его угощения.
“Только одну рюмку,” подумал я.

“На слезы не оставляй. Все выпьешь, - веселее будет,” подбадривал меня мой друг.
На самом деле, стало веселее. Я стал другим человеком. У этого, другого человека, другие мысли и другие желания. Этот человек забыл о намерении выпить только одну рюмку. Этот человек забыл докторский урок, что алкоголь очень вреден, если употреблять его сверх меры.
“Но где же эта мера? У пьющих об этом нельзя спрашивать.”

“А все-таки водка для священника больше, чем грех. Другое дело - мы, простые смертные… А?” говорил я доктору.
“Но ведь это в самом деле не справедливо. Священник тоже человек. Да об этом и в заповедях не написано”, заметил мой друг.
“Если не написано”, ответил я, “то, судя по моему состоянию, Бог, должно быть, забыл это сделать. Но об этом где-то написано.”

“Давай лучше споем твою любимую песню”, сказал доктор, и первый запел тихим тоскливым голосом. Нагнув голову и закрыв глаза, чтобы доктор не увидел слез, я подхватил его слова:

…Жена найдет себе другого.
А мать сыночка никогда-а-а…

Продолжение свидетельства: