Мой путь ко Христу - личное свидетельство Николая Водневского: Глава 4

6 сентября, 2008 года

Как мало прожито,
Как много пережито.
Надсон

Скучная серая осень. Под хмурым дождливым небом, на изрытой снарядами земле, в деревянном бараке, словно в гробу, люди ожидали своей смерти.
Мир для меня не существовал. Была война, грозная, суровая бойня. Был начальник лагеря, Густав Компас, немец, с редкими, торчащими, как у кота, усами. Были молчаливые, всегда серьезные вахманы. Была жестяная банка для супа, висевшая на нарах у изголовья. Гряды колючей проволоки паутиной опутывали небольшой квадрат земли. Вышки для часовых по углам лагеря военнопленных были похожи на грибы. Низкие деревянные бараки врастали в землю, словно им было очень холодно. А. на вышках пулеметы черными глазами стволов угрожающе обозревали людей.

Вечером все пленные возвращались с работы, поддерживая под руки ослабевших. Небо заволакивалось сплошными темно-серыми тучами. С востока дул холодный ветер. Часовой у пулемета поднимал на голову капюшон и трижды ударял о кусок рельса. Тогда внутри лагеря прекращалось всякое движение. По нарушителям этого приказа часовые стреляли без предупреждения. Часовые, как мокрые куры втягивали головы в плечи, расхаживая по коротким площадкам, ожидая смены.
А в бараках люди, как черви, ворочались на нарах и тяжелый спертый воздух выбрасывало через разбитые окна. Всю ночь горела коптилка, гарь щекотала в носу.
В девять часов вечера проходил патруль, осматривая нары, а в шесть утра его зычный голос вещал подъем.

“Ауфштейн!” раздавалось во всех концах лагеря. - Это слово, как острый нож, касалось моего сердца.

Звеня банками и котелками, на ходу протирая глаза, все спешили занять очередь у кухни, чтобы потом успеть стать в очередь за добавкой. Из-за добавочной ложки жидкого супа постоянно разгоралась борьба к великой потехе администрации лагеря. Но только немногим счастливцам удавалось получить немного мутной жидкости, которая на лагерном языке называлась баландой. Побеждаемые голодом, люди забывали об элементарных принципах человеческой этики.

Вот по лагерной дорожке бредут два приятеля. Идут молча. О чем-то вспоминают. Общая судьба, общее горе связало их воедино. Но, вдруг, в одно мгновенье, оба оживляются и, как коршуны за добычей, бросаются на землю. Один из них схватил окурок. Может быть немец нарочно бросил окурок для потехи. Второй приятель взмахивает кулаком и ударяет соседа по голове. “Шакал!” со вздохом произносит он. “3а тобой никогда не успеешь…”

Счастливый находкой, друг ничего не отвечает, бережно охраняя окурок.

Я был свидетелем трагической сцены, когда человек делал попытку зарезать земляка за то, что последний тайно облизал его котелок.
После завтрака (это же был и обед) делалось построение всех жителей лагеря. Устанавливали сколько трудоспособных, сколько “филонит”, то есть симулирует. Полицейские бегали из барака в барак с записными книжками, проверяя нары.

“А ты что развалился? Баланды что ли объелся?” толкая палкой в ноги, грубо кричал полицейский. “Оглох, что ли? Команды не слышишь?” Но лежавший на нарах, не отвечал. Он наверно еще с вечера ушел в другой миp и теперь лежал холодный, нисколько не заботясь ни о построении, ни о “баланде”.

Приготовления к работе заканчивались в несколько минут. Все получали кирки или лопаты, потом строем, по четыре, шли на работу.

Я никогда не забуду эту дорогу, асфальт “Варшавки” (Варшавское шоссе), покрытый блестящей, словно алюминиевой, коркой. Непрерывно моросил мелкий дождь. От Рославля до линии фронта день и ночь двигались машины, нагруженные оружием и продовольствием для армии. На прицепах громыхали пушки. На жерла стволов были надеты брезентовые колпаки. Солдаты кутались в брезентовые маскировочные палатки и, сидя на танках, сосали трубки. Видно, им не нравилась русская осенняя погода. Треща и дымясь, проносились мотоциклы, доставляя в штабы донесения.

Дорога вносила оживление в эту местность, но кругом было пустынно и сиротливо. По сторонам дороги березовые рощицы утопали в болотистой почве. На пригорках виднелся порыжевший мох, пестрели лысые пни, обколотые для костров. А дальше - лоскуты черной озимой пашни, а за холмами видны черные трубы - остатки сожженных деревень. Стаи ворон, испуганных случайными выстрелами, кочевали с места на место.

На часовом пути до места земляных работ всегда оставалось несколько наших друзей, чтобы успокоиться навеки. Этих несчастных людей полицейские добивали палками или, в лучшем случае, пристреливали. Со всех концов колонны слышалось грозное: “Лос! Лос!” Конвоиры были людьми исключительной жестокости. Эти люди до сегодняшнего дня остаются для меня загадкой. Казалось, эти люди с каменным сердцем, не были рождены матерью.

Мы были полураздеты. Только у немногих были ботинки с деревянной подошвой, остальные закручивали ноги в тряпки. Всякая попытка помочь нам со стороны местного мирного населения строго наказывалась. Во всем этом видна была правительственная политика - уничтожение пленных.

Голод и наступающая зима действовали угрожающе. Смерть каждый день косила наши ряды. Специальная команда санитаров (из полицейских) очищала нары от трупов, среди которых иногда были люди, потерявшие сознание, но еще не умершие.

Сосед по нарам рассказывал случай: “Ты знаешь, друг, я только что видел санитаров, которые к “черным воротам” понесли какого-то узбека, чтобы похоронить его в общей яме. (Кстати, отдельные могилы не рылись. Умерших хоронили без гроба, в общей яме, предварительно сняв одежду), Но “умерший” вдруг застонал, а потом тихим голосом начал просить:

“Братцы!.. Что же вы делаете?.. Ведь я еще живой…”

“А кто лучше знает, ты или доктор?” дерзко отвечали могильщики. Его одежда была их достоянием.

Борьба за существование по Дарвинской теории “естественного отбора” здесь была налицо. Всем хотелось жить и все боролись за жизнь.

Слушая рассказ об “умершем” узбеке, я вспомнил басню И. А. Крылова. Бедный старик, утомленный тяжелой жизнью, поднимая в лесу вязанку дров, сказал: “Эх, кабы смерть пришла…” А она не за горами. Повернул голову, - а она стоит рядом, за плечами.

“Нет, я тебя звал не во гнев, а чтобы помогла мне поднять вязанку”, жалобно сказал старик.
Миллионы людей, не погибших на фронтовых полях, медленно умирали за колючей проволокой лагерей. В такой обстановке у некоторых людей пробуждались религиозные чувства. Пробудились они и у меня.

Однажды весной нам дали лопаты и погнали на запад, как гонят от пожара скот. Приближался фронт. В опустелой деревне нам дали небольшой отдых. Я зашел в первую избу. Жильцов не оказалось. Услышав гул артиллерийской канонады, все бежали в лес. В комнате еще оставался теплый жилой запах. Кошка, единственное животное в доме, металась из угла в угол. На столе были разбросаны бумаги, книги, старые журналы, школьные тетради. Вероятно, в этой квартире жил сельский учитель. Здесь я увидел старую потертую книгу в порыжевшем коленкоровом переплете. Как любителя старины, эта книга меня заинтересовала. Я открыл ее первую страницу и прочитал:

НОВЫЙ ЗАВЕТ
ГОСПОДА НАШЕГО ИИСУСА ХРИСТА.

Мне показалось, что я нашел как раз то, что мне было необходимо. И это было именно так. Я читал “Капитал” Маркса, изучал политэкономию и вопросы ленинизма, знал Пушкина и Гете, Маяковского и Есенина, но за всю свою жизнь не прочитал Евангелия.

В избе я не задержался. Чтобы не привлечь внимания охраны, которая по-прежнему была еще строгой, я спрятал книгу под пояс и вышел на улицу. Останавливаясь для ночлега на дорогах, на полях, в лесах, я прочел Евангелие со вниманием от первой до последней страницы. Оно стало постоянным моим спутником. Читая Новый Завет, я увидел насколько выше и ближе моему сердцу было учение Христа, нежели идеалы социалистического общества.

Я понял что попытки коммунистов обосновать коллектив на взаимном понимании долга и сотрудничества людей, натолкнулись на подводные камни человеческой жадности, эгоизма, жестокости и безнравственной жизни. И здесь коммунизм показал свое полное бессилие изменить человеческий характер.

С другой же стороны, простота и мудрость евангельского учения ставила его последователей на голову выше других людей. И я чувствовал сам, что для полноты разумной жизни мне чего-то не достает.

Снова возник вопрос: откуда ведет начало этот мир?

Каково место человека на земле? Зачем он живет и для чего живет? И почему я, по ночам роя окопы, постоянно недоедая, все еще хочу жить? То, что четыре года изучал на студенческой скамейке, здесь, на полях смоленщины, я подверг серьезной проверке.

Если материалисты предлагают принять на веру учение о материи, что она не имеет ни начала ни конца как во времени, так и в пространстве, но всегда была, есть и будет, почему я не могу принять учение о Боге, что Он вечен, не имеет ни начала, ни конца, но всегда был, есть и будет?

“Вначале была материя”. Откуда же взялась материя? - мне не дали ответа. Меня учили, что все произошло из существовавшей материи, вследствие воздействия на нее присущей энергии, что привело к движению. Но что вызвало эту материю из инертного состояния, что дало первый толчок к движению, мне не дали ответа.

У меня появилась пустота и там, где мне объясняли появление всего живого на земле. Если все натуралисты и дарвинисты признают, что все живое происходит только от живого (omte vivum ex vivo), то как же мог появиться первый зародыш? Я вспоминал все гипотезы, которые предлагали мне вместо ответа, но все они растаяли, как восковые фигуры, не имеющие жизни, под действием солнечных лучей.

Свет Евангелия согрел мое сердце и обнаружил пустоту моих материалистических взглядов на жизнь.

Наконец, я задумался, как объяснить происхождение мысли? Если мысль - выделение мозга, как желчь есть выделение печени, тогда мысль должна обладать качествами материи, в то время, как мысль есть явление духовное, тоже самое и наше сознание, которое не поддается никаким измерениям. Больше того, уже одно сознание существования материи есть одно из неоспоримых доказательств, что сознание и мысль человека находятся вне материального мира.

Читая и снова перечитывая Евангелие, я приобрел уверенность в бытии Бога, как Творца вселенной и всего существующего на земле. Но познать самого себя, как учил великий мудрец Сократ, я не мог. Мне непонятен был смысл человеческих страданий, свидетелем которых я был каждый день. Казалось, что Бог, создав человека, стал в стороне от его судьбы.
Однажды, поздним вечером, на дороге в Говяжью Слободу (у Рославля) я видел троих детей. Старшей девочке было около семи лет. Они сидели возле свежей могилы матери, убитой немцами вместе с двумя другими женщинами, которых подозревали в связи с партизанами. Я спросил у старшей:

“Детка, почему вы здесь сидите? Идите домой. Посмотрите, уже темно. Кругом ночь…”
“У нас нет дома”, тихо проговорила девочка, все громче всхлипывая. Двое младших детей настолько ослабели, что уже не могли плакать.
“Вчера немцы взорвали нашу землянку, а маму убили…” продолжала она, показывая рукой на небольшой холмик свежей земли.
“Что же вы думаете здесь делать?” спросил я.
“А мы умрем здесь вместе с мамой,” с горькими слезами ответила девочка. Измученный вид этих детей настолько тронул мое сердце, что я не знал, что сказать, чтобы утешить несчастных малюток.

А когда я, подняв очи к небу, громко крикнул: “Великий Творец, скажи мне, за что страдают эти дети?”, старшей стало страшно и еще громче расплакавшись, она сказала:
“Дядя, возьми нас с собой. У нас нет никого, кто бы нам помог…” Они не знали, что дядя сам не знал, где преклонить голову. И еще больше мне хотелось узнать истину о человеке - Творении Божьем. Позднее, я встретил женщину, сидевшую на тротуаре у разбитого, все еще дымящегося дома. На руке у нее лежал мальчик, лет пяти, умерший от ранения осколком. В другой руке, прикрывавшей ребенка сверху, она держала измятую шляпу мужа, покрытую густыми каплями крови. Она смотрела на нее, не смыкая глаз. Мужа несколько часов тому назад убили немцы. Люди подходили, останавливались и снова уходили. У каждого свое горе. А женщина все сидела в прежнем положении.

И невольно вставал все тот же вопрос: “Господи, за что?..” Перед моими глазами несколькими выстрелами из автомата был смертельно ранен мой приятель и земляк О. Когда я к нему подбежал, он своими руками засовывал кишки в живот и почти без стона говорил: “Ну, друг, вот и все… И конец пришел. Одно прошу, напиши дочери, что папу убили и он не знает за что… Я буду ждать ее на небе…”

И снова я спрашивал: “Господи, за что?..”

А потом позднее, на улицах Берлина, после ужасной бомбежки пятнадцатью сотнями самолетов, двухлетняя девочка на тротуаре теребила маму: “Мути, мути! Стенд ап…” (Мамочка, мамочка, вставай…) Но мама больше не встала. Из под серой блузки мамы сочилась алая кровь. Она была убита осколком бомбы. И снова возникал вопрос: “Господи, за что?..”
Я вспоминаю бедную старушку, мать дочери зверски убитой солдатами. Она стояла на коленях, подняв руки к небу, и глядя исступленными глазами, кричала: “Люди, где вы дели мое счастье? Где моя Наташа?..” Женщина сошла с ума.

- Господи, за что? - С таким вопросом, огромным и многозначащим, я ходил несколько лет по земле. Никто мне не мог дать ответа, который бы меня удовлетворил. Лишь позднее, когда приобрел Библию я читал пророчество Исаии и там нашел ответ в словах, обращенных некогда к Израилю:

“Во что вас бить еще, продолжающие упорство.” (Ис.1:5).

Господь жаловался на Свой народ, непокорный и жестокий. Не может ли быть и сегодня так, что миллионы людей, считающих себя христианами находятся в таком, если не более ужасном положении? Не может ли быть и сегодня так, что миллионы людей, считающих себя верующими, отвернулись от Бога, живут во грехах, пренебрегают великим даром Божьим - Иисусом Христом.

Непокорность воле Божьей - вот основная причина всех человеческих страданий. И как часто непокорные дети продолжают оставаться непокорными, несмотря на увещевания и даже наказания отца!

Однако, встречаясь с трудностями, тяжелыми обстоятельствами жизни, многие люди пробудились от духовной спячки и позвали на помощь Христа. Не случайно родилась и живет в народе поговорка:

“Как тревога, так и до Бога.” Как непостижимы и глубоки пути Божии!
Недавно в английском журнале я прочитал заметку о жизни проповедника X. в Абиссинии. Однажды он молился примерно так:
“Дорогой наш Иисус, пошли нам больше скорбей… Когда наша страна была оккупирована, а король был в изгнании, мы не имели хлеба для наших детей. И Ты, Господь, знаешь, как много людей приходило ночью в подвал, где мы тайно собирались на молитву. Ты знаешь, как каждую ночь приходили ко мне люди и со слезами просили чтобы я их крестил во имя Твое… А теперь наш король вернулся. Война прошла. А наши собрания пусты, никого не привлекает Твое Слово, мы теряем любовь к ближнему… Господи, ради спасения многих душ, пошли нам больше скорбей…”

Вот ответ на мои вопросы, за что страдают на земле люди, почему так тяжелы эти страдания.
Теперь я вспоминаю, как и мое чтение Евангелия не всегда носило характер искания Хлеба Жизни. Интерес к Евангелию возрастал тогда, когда смерть следовала по моим пятам. Я читал Евангелие, но читал для плоти.

Помню, как часто мое внимание останавливалось на 7-ой главе Послания апостола Павла к Римлянам. В последней ее части я видел яркую картину моих личных переживаний. Я брал записную книжку и вписывал там слова: “сегодня такого-то числа, оставляю всякий известный мне грех, чтобы жить чистой и святой жизнью, как учит Иисус Христос…” и так далее. Но уже через несколько дней, не находя в себе силы исполнить обещанное, я с болью в сердце вырывал эту страницу из записной книжки.
Тогда приходили мысли о нежизненности Евангелия. Но здесь же становилось стыдно за себя и я думал:
- Тогда надо признать, что все создалось само собой, а Бог - пассивная сила, человек же - просто “высокоорганизованное животное” - продукт многовековой эволюции. А если не так, то человек такая же тайна, как и Бог. Нет! Я верил в Бога, в Его творческую силу, верил во Христа, как Сына Божия, оставаясь в то же самое время погибшим грешником.

Продолжение свидетельства: