Мой путь ко Христу - личное свидетельство Николая Водневского: Глава 2

6 сентября, 2008 года

Как непостижимы судьбы Его, и неисследны пути Его!
Рим.11:33

Однажды я оставил студенческое общежитие и снял дешевую комнатушку в отдаленном и глухом районе города.

Помню холодный январский день. Я простудился и вернулся с занятий раньше обыкновенного. Уже во дворе я услышал звуки унылого трогательного пения. Оно доносилось из комнаты моей хозяйки. Это была одинокая старушка лет шестидесяти. Ее старый, сгорбившийся домик состоял из двух комнат и нескольких коморок. Одну занимал я.

Прасковья Ивановна, как звали мою хозяйку, любила днями сидеть в своей комнате и пить бурый липовый чай. Стены другой комнаты были уставлены изображениями “святых угодников” и другими иконами.

Услышав это необыкновенно пение, я приоткрыл комнату Прасковьи Ивановны. Несколько стариков и старушек стояли перед большой иконой, изображавшей Деву Марию с Младенцем на руках. Человек, облаченный в черное, стоял на коленях.

Стараясь сохранить тишину, я осторожно прикрыл дверь и прошел в свою “келью”. Было ясно, что здесь происходило тайное богослужение.
К тому времени в городе не осталось ни одной церкви. Церковными зданиями правительство пользовалось “для нужд народного хозяйства и культурно-просветительной работы”, устраивая в них склады, клубы, школы, избы-читальни и прочее.

Я сел у окошка, всматриваясь в улицу. Молчаливые деревья бесшумно осыпали иней. Предзакатное солнце косыми красными лучами скользило по крышам соседних домов. На сердце лежала необыкновенная тоска. Голод в желудке и холодная келья действовали на душу удручающе. И я еще раз увидел, насколько безрадостна и неинтересна жизнь человека на земле.
Вот за стеной люди молятся Богу. У них хотя вера есть. Значит, есть и надежда. А у меня что? - рассуждал я.

Я принадлежал к категории людей, считавших религию “опиумом для народа” (по выражению Ленина). Но в эту минуту у меня появилось желание открыть двери и вместе со старушками стать на колени, чтобы рассказать Божьей Матери обо всем, - как тяжело мне жить на свете. Хотелось рассказать Ей все, как своей матери, если бы она, вдруг, встала из холодной, занесенной снегом могилы.

Вскоре заскрипели двери. Поодиночке, чтобы быть незамеченными, посетители Прасковьи Ивановны начали расходиться.
Несколько минут спустя, ко мне постучала Прасковья Ивановна. Она хорошо знала, что богослужения на дому противозаконны и потому могут принести суровое наказание. Но на ее лице я не увидел страха. Наоборот, на нем отражалась тихая, спокойная радость, словно она видела себя королевой в потустороннем мире. Даже ее морщинистое лицо порозовело.

“А мы, Николаша, Богу молились”, возбужденно сказала она. “Что ты на это скажешь? А?”
Я молчал, не зная, что ответить.
“И за тебя молились, чтобы Бог помог тебе в твоей жизни.”
“Благодарю Вас. Как раз я в этом теперь нуждаюсь.”
“А веришь ли ты в Бога? Ведь вас теперь учат, что Бога нет, есть какая-то материя…”
“Должно быть Бог есть, но я Его не знаю”, ответил я.
“Понимаю тебя, мое дитя”, сказала хозяйка и мигом вышла из каморки. Через минуту она вернулась, держа в руке старую, порыжевшую книгу и бронзовую иконку.
“Вот тебе образ Божьей Матери, Заступницы нашей. Она о всех печется, всем помогает. А вот здесь”, она раскрыла книгу: “есть молитва. “Достойно есть” зовется она. Ты, Николаша, ее заучи”.
И, посмотрев внимательно мне в глаза, добавила: “Вот тебе мой совет, слушай: два разочка в день, утром и вечером, поставь иконочку на стол, да двери на крючок не забудь закрыть, читай эту молитовку три раза, осеняя себя крестом… А “Отче наш” ты знаешь?”
Я утвердительно кивнул головой. “Покойная мать еще в детстве научила.”
“Вот, хорошо. И “Отче наш” читай. Сам Христос, Сын Божий, когда жил на земле, учил так делать.” Немного помолчав, добавила:
“Только, смотри, не многим про то сказывай. Сам знаешь, какой народ теперь пошел. Родному брату не верь, а не то, что другу.”
И здесь она, как бы в подтверждение сказала: “Как написано: восстанет народ на народ и сын будет против отца…”
“Ни как же Вы, Прасковья Ивановна, мне доверяете?” спросил я, не мало тому удивляясь.
“А я знаю, что ты в НКВД не пойдешь, чтобы донести на меня. Ведь я же бедная, одинокая старушка… А вчера читала твои стихи к матери и слезу не удержала. Сама покатилась непрошеная…”

На морщинистое, как губка, лицо упало несколько брильянтовых слезинок. Она, будто не замечая, смахнула их ладонью, а сама продолжала: “Жалко мне тебя стало. Я и решила тебе про то сказать.” Я принял из ее рук молитвенник и иконку. Величиной в спичечную коробку, покрытая синим налетом окиси, иконка изображала Деву Mapию с поднятыми до плеч руками. На груди Девы Марии сидел мальчик Иисус Христос.

Все люди склонны к суеверию. Будучи почти атеистом, я все же принял эту икону, как талисман. Но обещание молиться осталось только на устах.
Прасковья Ивановна приоткрыла мне двери в закрытую православную церковь. Она имела удивительное чутье предвидения. Многие события, пережитые мною, она видела наперед. Правда, ее пророчеству я не придавал тогда никакого значения, но помню, как она мне говорила: “Ничего, Николаша, не унывай. Бог тебя не оставит. Падут возле тебя тысячи и десять тысяч одесную тебя, но к тебе не приблизится”… что-то в этом роде говорила она на церковно-славянском языке.

Прошло несколько лет и, когда слева и справа меня падали тысячи, я не раз вспоминал Прасковью Ивановну.
К тому времени я познакомился с религиозным вопросом, так как он связан с историей России. Но советская историография имела определенную целеустановку, и к таким историкам, как Платонов, Костомаров, Соловьев, даже Ключевский подходила довольно осторожно. В оценке всех исторических событий нужно было придерживаться строго партийного взгляда, и потому многое оставалось скрытым или неясным.

Поговорить о старине любила и Прасковья Ивановна. Вместе с теплыми утешительными словами она ежедневно приносила мне тарелку горячих щей, присаживалась у моего стола и рассказывала о всем, что она когда-то видела или о чем когда-то слышала. Из ее рассказов я черпал много нового… Любила рассказывать о жизни старцев, об их чудодеяниях, об обновлении икон и тому подобное.

“Свежо предание, да верится с трудом“, думал я иногда про себя. Когда же я начинал говорить о жизни священнического чина, приводя яркие факты, Прасковья Ивановна искала другую тему. Ведь этот вопрос был и есть большим подспорьем в руках атеистической пропаганды. Очевидно, даже и Прасковья Ивановна в жизни многочисленного класса церковнослужителей видела больные места. В таких случаях верным щитом для нее была безупречная жизнь Серафима Саровского, Сергея Радонежского, Иоанна Кронштадского и других подвижников православия. О них и о монастырской жизни не раз рассказывала мне Прасковья Ивановна.

Все же для меня осталось тайной, каким образом люди, уходившие в пустыни основывали монастыри и вскоре становились сами обладателями колоссальных средств, лесов, пашен, рек и даже деревень. “О, дитя мое“, говорила Прасковья Ивановна, вздыхая: “нет прежней Руси… За грехи наши тяжкие наказал нас Господь. Не слышно теперь колокольного звона, что когда-то радовал людей по утрам. Это там, в Карховском монастыре звонили” и она показала рукой:

“Братия звала к заутрене. А теперь и душу усопшего негде помянуть.”

Слушая эти жалобы, невольно приходили на память рассказы из жизнеописания Иоанна Грозного. Он был набожный человек. Совершая казни, он заносил имена казненных в поминальные книги (синодики). Потом эти имена рассылал по монастырям. Эти книги сохранились до наших дней, как любопытные памятники. Число жертв доходило иногда до четырех тысяч. Братия поминала их за особые поминальные вклады, что было одним из многочисленных источников богатства монастырей и всей господствующей церкви того времени.
О, эта черная страница религиозной жизни русского народа и до сего дня держит многие искренне жаждущие души в плену неверия!..

Помню, как однажды, знакомясь со сборником исторических первоисточников, я пригласил Прасковью Ивановну и читал ей об Александровском монастыре (возле Москвы), где когда-то царь Иоанн Четвертый избрал братию - триста опричников, а князя Афанасия Вяземского облек в сан келаря. Братию он одел в монашеские скуфейки и черные рясы, а сам лазил на колокольню звонить к заутрене, а потом читал и пел на клиросе и долго коленопреклоненно молился.

Историк Ключевский описывает, что когда “после обедни, за трапезой веселая братия опивалась и объедалась, царь за аналоем читал поучения отцов церкви о посте и воздержании, потом обедал сам, после обеда любил говорить о законе, дремал или шел в застенок присутствовать при пытках заподозренных.” (Том 2, стр. 188.)

Такие эпизоды характерны мертвому христианству. Не удивительно, что Россия за короткое время стала рассадницей атеизма. Теперь мне стало ясно, что нет большего ущерба делу Христову, как попирание Его заветов людьми, носящими Его имя. Вот почему и тогда со многими доводами Прасковьи Ивановны я не мог согласиться.
“Уж слишком много ты знаешь… Меньше будешь знать, лучше будет. Потому за хлебом в очередь стоим, что люди теперь много знают”, отвечала мне почтенная старушка. А после, уходя от меня ко сну, улыбаясь, говорила: “Мне с тобою поговорить, как чаю попить. Вот посижу у тебя и душу отведу.”

Я понимал ее хорошо. День за днем она сидела в доме и ни с кем не разговаривала, кроме как с кошкой да коровой, которая к слову сказать, была единственным источником ее существования.

Прасковья Ивановна не сделала меня религиозным человеком, но научила меня думать о бессмертии человеческой души. Я понял, что человек - великая загадка. Она известна только его Творцу.

Жизнь - лабиринт. Но где та стрелка, которая показала бы человеку путь к познанию смысла жизни, путь к познанию Истины? Где та нить, которая могла бы вывести и меня к истинной свободе?

Это миссия Бога. Это может сделать только Бог. Но почему же Он не открывает этот путь людям? - думал я.

Тогда я еще не знал, что об этом Бог позаботился давно и послал на землю Свое живое Слово, ставшее плотью, “полное благодати и Истины.” Я не знал, что Евангелие - Божие откровение, данное человекам, “как светильник, cияющий в темном месте.” (2Петра 1:19)

Я пробовал иногда молиться, но смысл этих молитв не доходил до моего сознания. Завет Прасковьи Ивановны оставался невыполненным. Многое оставалось для меня непонятным. Но я верил, что придет время, когда неизвестное станет известным.

Как заботливо и старательно Дух Святой приготовлял во мне почву, чтобы спустя десять лет бросить в сердце живое семя Своего Слова! Я не сомневаюсь теперь в том, что эту работу производит Господь через Святого Духа в каждом жаждущем человеке, пришедшем в этот мир, как преддверие вечности.

Продолжение свидетельства: